Но строк печальных не смываю…
ОТДЫХ НА КОЛЕНЯХ
В конце 80-х, в 90-е мы, русские, уже в захваченной бесами демократии своей стране проводили патриотические вечера. Бурные, исполненный желания что-то делать. Россия уходила, утаскивалась из-под ног, надо было хоть как-то действовать. В завершении вечеров пели о России. Вставали и едиными устами пели: «Ну-ка, матушка, встань с колен, надо сделать к спасенью шаг».
Шага не сделали. Получается, что так и простояли на коленях. И стихи читали: «Мы встали на колени помолиться перед боем». Так и простояли.
У владыки Афанасия Ковровского есть рассуждение о коленопреклоненных молитвах, о том, что на долгих молитвах ноги устают, а когда становишься на колени, ноги отдыхают.
На эту тему есть и такое выражение: «Лучше сидя думать о Боге, нежели стоя о ногах».
Но факт есть факт: хоть просто стоячих, хоть на колени вставших, всех нас победили. Дух был сломлен. Иначе как объяснить огромное количество дезертиров, сбежавших от призыва в начале военных действий 22-го года.
Да и доселе: воины на Украинских фронтах гибнут, а на экранах телевидения вакханалия развлекухи.
Едешь по России — все кладбища утыканы трёхцветными флагами: могилы, могилы, могилы. И вспоминаешь поэта: «Россия — сплошная могила». Но он же призывал: «Держитесь, копите силы, нам уходить нельзя». А и куда нам уходить? Копим силы? Хорошо бы.
УВИДЕТЬ ИЛИ ВСПОМНИТЬ
Вот исцеление от уныния, печали, расстройства. Надо просто вспомнить природу (у всех же были часы и минуты ликующего взгляда на неё), вспомнить природу: небо, глубокую синеву его закрасившую, морской простор в любую погоду: свирепые волны или спокойную гладкость, похожую на молодой ледок, рассвет над солёной водой, лес вблизи и вдали, берёзовую рощу, сосны, красные от лучей закатного солнца, колосящиеся нивы, улыбку ребёнка, которого несут ко Причастию, вот, хотя бы это. И обязательно из души задёрганного заботами человека уйдёт то, что его мучит. Жена ругается? Ничего, пройдёт, она же хорошая. Денег нет? Потерпи неделю, а там и пенсия. Сердце болит, желудок, нога захромала? Скажи им: «А вот я возьму и помру, тогда вы, боли всякие, сразу от меня отскочите. И сейчас не мешайте мне гулять в райских просторах земных красот. Или прекрасных виденных или, ещё лучших, воображённых».
Так и будет.
Мне помогали маки. Когда я вырастал, никаких наркотиков не было, маки сажали все. Красоту их не достичь никаким георгинам или пионам, или гладиолусам. Цветут недолго, но незабываемо. Будто зажженные факелы поднялись, с живыми, полыхающими на ветру лепестками. Ветерок колышет полупрозрачные соцветия, а солнышко пронизывает их. Маки то вспыхивают трепетно-ярким, то наливаются густым багрянцем. Недолго им трепетать, коротко их проживание. А наше?
«ПОСЛЕДНИЙ» ИНТЕЛЛИГЕНТ
Умер академик Лихачёв. Поэт Вознесенский публично заявил, что «скончался последний русский интеллигент», заявив тем самым, что сам он не интеллигент. А как иначе, если ты сам уверен, что последний интеллигент почил. А в чём была интеллигентность Лихачёва? В том, что он противился публикации «Слова о Законе и Благодати» митрополита Илариона»? А о чём Слово? О противостоянии иудейской и православной веры. А почему же нельзя об этом говорить? Это противостояние началось с Голгофы и не закончилось. И кому не хочется скрывать эти мировоззрения? Значит, их надо замазать эпатажностью заявления о гибели последнего интеллигента.
То есть, дорогие товарищи читатели, живём мы в пост интеллигентное время.
Но скажем и своё мнение: такие куцые громкие заявления, они от гордыни, от раздутого самомнения. Они даже могут влиять на чьё-то умонастроение. Последний интеллигент, это что, эту глупость переживём, а как относиться с внедрённым в сознание пишущих убеждение, что лучше классиков не напишешь. А почему? Классики те же люди. Во всех талант от Бога. У кого больше, у кого меньше. И уже дело каждого направить свой талант на службу Богу, как благодарность за него, или дьяволу на обслуживание его гордыни. Пушкин гений? Да, во всём. Гоголь гений? Тут мы спотыкаемся. А был бы он гений без «Ревизора», без «Мёртвых душ?». Только с «Вечерами на хуторе близ Диканьки» в гении не пройдешь. Хотя «Тарас Бульба», что говорить. А сюжеты»Ревизора» и «Мёртвых душ» даны Гоголю именно Пушкиным. (Запись 1999 г.)
ПЕЧАЛЬНЫЕ СТРОКИ
Митрополита Филарета из меня не получится, и не мне поправлять Пушкина, но никто не запретит в чём-то и мне с ним не согласиться.
А именно со строкой в любимом мною его стихотворении «Когда для смертного умолкнет шумный день». Строка эта завершающая: «И, с отвращением читая жизнь свою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь, и горько слёзы лью, но строк печальных не смываю». Строки печальные — это события из жизни, которые поэт называет «змеи сердечной угрызенья».
Думаю, любой из нас, особенно в конце земной жизни, вспоминает многие случаи из пройденного пути со стыдом и даже с ужасом. А если кому-то кажется, что ничего такого он не совершал, то на Страшном суде ему откроют его личное дело, и он убедится, что вся жизнь его была в грехах, как собака в репьях. Ибо даже греховная мысль, нескромный взгляд будут судимы. Что уж говорить о зависти, тщеславии, многоглаголании, сребролюбии, пьянстве, объедении, неверности…
Вот тогда-то и пронзит горчайшая мысль, что можно было при жизни (и нужно было!) освободиться от тяжести грехов и от наказания за них. А ведь в той жизни уже не будет места покаянию, не будет его возможности. Покаяние — это дар Божий земному человеку, каждому из нас. И дар не в вечности, а сейчас, в земной жизни
Тут к месту привести записанные когда-то на оторванном крае газеты стихи. Чьи, не знаю. Но увиделись прямо сейчас. Утешительные:
Но если есть ещё хотя бы год,
Хотя бы час отпущенного времени,
Покайся во грехах, душа,
И Тот,
Кто властен разрешить её от бремени,
Помилует и примет, и спасёт.
И на обороте:
Зреет с новой силой
Горе на Руси.
Господи, помилуй,
Господи, спаси!
ГОСУДАРСТВА НА КРОВИ
Кровь мучеников — семя на котором возрастает вера. Это выражение очень применимо к ранним векам христианства. А в новые времена особенно открылось в России. Что такое Диоклетиан по сравнению с Дзержинским, Троцким, Ежовым — ребёнок. Именно реки крови лились на Руси, обагряя её. Обагряя, укрепляя, освящая, делая её Святой. Вот фундамент нашей Веры Православной.
Но ведь американцы с полным правом могут сказать, что и у них государство на крови. Они правы — Соединённые штаты стоят на крови. Да, но на какой? На крови тоже мучеников, тех, кто жил здесь до вторжения европейцев, индейцев. В наши времена цивилизованные американоцы вогнали образ индейцев в ковбойские фильмы в образе дикарей. Делали они из индейцев дикарей, не считали их за людей. Надо ли рассказывать про скальпы, про сжигания живьём коренных жителей? Что называется, осчастливили англо-саксы континент. Композитор Вангелис написал ораторию «Завоевание рая», звучит часто, фильм впечатляющий создан: со знамёнами, с ружьями завоёвывают. Английская королева благословила. Благодатные «райские» земли впитывают кровь. Безвинно захваченным, погибшим жителям пролитая их кровь во спасение. Вечная им память.
А тем, кто принёс убийство что будет?
А то и будет, что не видать им счастья вовек.
ШАМПАНСКИЙ ПЕРИОД
Первая книга моя перестрадала четырехлетним прохождением через все ступени издевательства над нею. Но об этом я рассказывал. Вышла! А дальше? Сказано же: без первой второй не бывает. И хотя говорят: Между первой и второй перерывчик небольшой, но это о выпивке, а перерыв в издании книги оказался для меня трехлетним. Три невыносимых года вторая книга моя шла к печатному станку. Как шла, и вспоминать не хочется. Резали по живому. Набор рассыпАли. Приходилось добавлять текстами из первой. К чему только не придирались. Особенно к упоминанию Бога.
Но именно Бог послал мне редактора книги — Ларису. Когда уже замечания редактора Главлита (так называлась цензура) достигали каких- то идиотских придирок, Лариса читала их, швыряла авторучку и говорила: «Николаич, беги за бутылкой!»
Я знал, за какой бежать, за шампанской и, за желательно, шампанским Брют. Я же, пройдя безшабашные застолья юности, армейские торопливые выпивки в увольнениях, студенческие вечеринки, отмечания гонораров в сценарной мастерской, терпеть не мог дамского напитка. Разве, скажите, добрые люди, это питие? Да это же газировка подслащённая. Но, что делать, если оно нравится Ларисе .
Лариса, дама изысканного вкуса, считавшая, что меня, вятского выходца, надо к культуре приучать, шампанское пила в изрядных количествах. И говорила, вздымая бокал или стакан: «За Главлит, чтоб он сдох, за книгу! Николаич, культурные люди водку не пьют! Всё, поехали!»
Ехали к ней домой, затарившись шампанским. И пили там с ней и с её мужем, мужиком бескультурным, что меня утешало. На чём мы с ним и сошлись.
Нельзя думать, что я против цензуры. Очень даже за. Она нужна. Нужна, как ограждение текстов от грубости, вульгарности, безбожия. Но в 80-е цензура цеплялась в основном за религиозные мотивы. Старательно их уничтожала. Мы с Ларисой пытались, хоть как-то сохранять упоминание о Боге. Ставили слово Бог в начало предложения, чтоб оно было с большой буквы. Заставляли это слово писать с прописной. Вот до чего доходило.
Но, думаю, чего они добились, ревнители советской литературы? Да ровно ничего. Во всём проиграли. И ведь не сознаются, что сражались с призраками. Но если этот призрак для них был воплощён в слове Бог, для нас он и был Богом.
Ларису помню. Всегда сейчас, когда на столе стоит шампанское, вспоминаю её с благодарностью, редактора моей второй книги «До вечерней звезды».
Всё, поехали!
СПАСЕНИЕ В ПАМЯТИ
Могу понять совесть, дружбу, любовь, а из противного предательство, жадность, зависть, честолюбие, но как понять память? Скажут, как это как понять? Память, она и означает память. Заучили в детстве стих и помним. Вспоминаем тех, с кем вырастали, учились, работали. Нет, я о другом, о том, что память в человеке, сужу по себе, живёт своей отдельной жизнью.
Память любит человека, в котором ей пришлось жить, старается помочь ему в жизненных ситуациях. Человек постоянно во что-то попадает , часто во что-то вляпывается. Даже и по несколько раз. Память силится напоминать ему, что вот это уже было и повторять это не надо, но но и но, не слышит человек, опять на старые грабли ступает и получает по лбу. Но как слышать голос памяти? Этого не знаю. Знаю только, чувствую, что память, и рассудок в дружбе и согласии стараются на меня действовать, а я? Слышу их плохо, а то и вовсе никак, а слушаюсь ещё хуже. Осознание моего своенравия обязательно обнаруживается, когда уже ничего не изменить. Ну вот, чего ради я пошёл на эту встречу? Зовут, и как отказаться? Сослаться на болезнь жены? Но это же не на долго, Сказать, что плохо себя чувствуешь? А кто сейчас себя хорошо чувствует? А если соврёшь, то обязательно заболеешь. Сослаться на работу? А ты что, «Войну и мир» пишешь? Знал же, что закончится угощением, будет там бешбармак, а, может, подспудно и хотел его. Память же заранее знала об опасности, предупреждала. Но что-то же внушило думать так: «Не пойду, а хорошо ли не пойти? Он же меня всегда поддерживал, сто лет знакомы и что тебе стоит выступить, сто раз выступал. А выпить, принять пару-тройку рюмок с хорошими людьми, разве плохо? Все же свои, испытанные в боях и походах. Дружбу надо поддерживать». Так примерно. Память знала: в русских обязательно работает правило: если стало хорошо, то надо ещё лучше. И всё, и назавтра ты не работник. И день пропал и для жизни и для вечности.
А память это заранее знала, предупреждала, надеялась на понимание. Не послушался, что теперь.
Русский писатель
Владимир Николаевич Крупин